Чувство острейшее. Однажды я почувствовал его, лежа на гладкой спине огромного камня посередине Казыра и глядя в небо, где неслись облака. Так они неслись десять тысяч лет назад, так они будут течь и через десять тысяч лет.

Эта наша “муравейность” на фоне красоты по имени вечность улавливается в картинах Анатолия Храброго, где вдруг обнаруживаются человек и его “деяния”: “Местный житель”, где этот житель и избы деревни практически тонут в буйной траве и кустах; “Таежный разговор”, где едва различаются костер и фигуры людей: легкое дуновение и погас костер, замолкли голоса людей, а таежный разговор ведет только река на камнях переката...

Никому не хочу навязывать своих впечатлений, но что-то этакое - грустное и философское - видится мне в этой картине мира.

Пейзаж - жанр, при всей кажущейся простоте, сложнейший. Уже потому что не только в русской, но и мировой культуре всегда мыслился как некое отражение человеческой души, даже отождествлялся с ней. И я чрезвычайно рад тому, что кондовому примитивному “реализму” на выставке Храброго-старшего не отведено ни пяди, зато полно глубоких - может, и не слишком внешне очевидных - размышлений о мире вокруг нас, о нас самих.

Отмеченная ранее любовь художника к пограничным - переменчивым - состояниям легко читается в серии работ, где вода набегает на прибрежную гальку, где круглые каменья различаются под тонким слоем колеблющейся воды. Кстати, здесь палитра художника становится строгой - никакого “буйства” красок. Как, к слову, в очень точной, почти графически монохромной картине “Осеннее серебро”: кажется, холодный ветер сдул вместе с листьями все краски природы.

Зато уж красочное раздолье там, где Анатолий Храбрый изображает “Летние цветы”, “Медунки”, “Березы”, “Многоцветье”, “Желтые цветы” и так далее, и так далее. Здесь пейзаж словно взрывается красками, он собственно исчезает в них, размывая, точнее, делая ненужными подробности - только чистая экспрессия.

Что и требуется доказать. Мне нравятся такие трюки.