Кузнецкое Отечество-5. Царица Поэзии и чайки

Почему Любовь Никонова – поэт, а иные - нет?

(Продолжение. Начало: Кузнецкое Отечество-5. Царица Поэзии)

    Эпиграф: «Давай скорее уминай, а то налетят чайки и ничего не оставят!» (из жизни ЖЭКа)  

                

Любовь Никонова в моей судьбе.

 

В 1992 году в "Кузнецком рабочем" появились мои заметки «Деньги, деньги…». Несколько реплик и анекдотов из жизни. Например, я предлагал переименовать улицы Ленина и Кирова в проспекты Лени и Кира, для экономии печатей и домовых вывесок закрашивать лишние буквы, а неблагозвучный Кузнестроевский проспект переименовать в родную Болотную для памяти и доброй улыбки.

  Спустя некоторое время в газете появились и заметки Никоновой в таком же ключе. Едут два мужика в автобусе мимо новокузнецких дымящих труб! «Это что за авиационный завод?»- спрашивает один другого! «Ага! Это место где овец доят!» - отвечает другой.

  К сожалению я запомнил, конечно не точно, только этот фрагмент.

  В конце того года, тогда ещё не очень замечаемого почившего Советского Союза, я работал в 64-й школе электриком.

Работал?! – это сильно сказано, приходил на два часа вечером вкручивать лампочки и менять колбаски ламп дневного света. Меня пытались припахать к вставлению стёкол выбитых учениками окон, но я категорически отказался, для этого был другой рабочий, сантехник! Продержали меня не долго на этой творческой работе, только я сделал свет ( протянул времянку) в вестибюле школы, в котором годами его не было, стоило пройтись дождю и электричество вырубало. Я нашёл причину, замыкание проводки на мокрую стену.

Я загрубил автоматы, невидимые провода окончательно перегорели и я протянул времянку по потолку от другого источника. Свет появился и электрик оформленный по документам дворником (в трудовой у меня осталась запись: «дворник в школе) стал не нужен. А лампочки вкручивать может и сгоровчивый сантехник и вставщик стёкол!

  Вот, на секундочку, делаешь лирическое отступление, а увязаешь в нем, ибо о себе родном, о себе. Вчера на вечере памяти нашего городского философа я высказался, почему вспоминая усопшего люди говорят только о себе?!

 

Итак, вернёмся к Никоновой!

Тогда поздней осенью вижу, как она проходит по ещё тёмным сеням учебного заведения. Догоняю её: «Любовь Алексеевна, я здесь работаю! А в шестидесятой школе веду литературный кружок». Это школа на Белых Домах, в ней работала моя супруга учителем литературы и русского языка, директором был мужик и я, подойдя к нему, предложил литкружок как допзанятие и он мне выделил три оплачиваемых учебных часа и целый класс.

«Эх!, говорил он мне,- если бы у тебя было хотя бы два курса пединститута, я бы взял тебя преподавателем литературы! Но я – лодырь отучился всего полгода в институте и сбежал от стыда, когда Сазыкин Анатоль Семёныч за меня рассказал мой же зачёт о стихотворении Пушкина «Бесы»!

Я думаю, Любовь Алексеевна смекнула, что можно добывать средства для существования не только будучи сотрудником музея Достоевского, но и в школе по профильному образованию. И через несколько лет в Новобайдаевской школе, Никонова жила в угловом доме, как раз окна её квартиры обращены на трубы заводов (изощрённость власти дать поэтессе квартиру с видом на ад!), появилась литстудия Фесковские литераторы. Фески – это добайдаевская деревня бывшая на берегу Томи.

  А тогда вечером она шла на занятия в женской сумкой напоминающей тугой портфель плотно набитый бумагами в школьный музей Боевой Славы, там для неё нагнали не менее двух классов старшеклассников (нехорошо, когда вместе однокоренные слова!). Она проводила лекцию о свадебной эпопее Достоевского с Марией Дмитриевной в Кузнецке, то есть, на общественных началах отрабатывала место научного сотрудника музея. По сведениям нынешних сотрудников музея, тогда в штате были только смотрители-сторожа, а Никонова сотрудничала на энтузиазме!

(Вот вам пример! Плачущим о низких окладах культработников!)

,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,

  Отношения с Никоновой у меня были тяжёлыми. Конечно она была (повторяюсь) лучшим редактором моей первой книжки! Но и тормозом моего присутствия в литературе, хотя по просьбе редакции «Огней Кузбасса» привозила в Кемерово мою подборку стихов, которая где-то там в завалах рукописей, надеюсь, ещё лежит!

 

В девяностых была такая мода в ДТС - выступления писателей в большом чёрном зале. Так как слушателей было как всегда меньше выступающих, то это были читки писателей самих для себя. Я по списку я был между Шемелиным и Угрюмовым, которые уже давно являются членами Союзов Писателей, а ваш покорный слуга до сих пор числится в «молодых поэтах»!

Вечер вела Никонова. Обычно мероприятие начиналось с тогдашних членов писателей, на сцену выходили выступающие по нисходящей линии значимости и оценки, читали по одному произведению! Я уже волнуюсь, учу по книжице стих. Выступил Шемелин, потом Угрюмов, потом пошёл молодняк! А где же я? Вечер закончился выводком школьников литстудий Никоновой.

При выходе из зала спрашиваю Любовь Алексеевну: «А как же я? У молодёжи всё впереди, а тут живёшь каждый день как последний и выступление на публику имеет огромное значение, ибо выступление со сцены сродни печатной публикации!»

Отвечает, я не только тебя пропустила, но и Кузнецова, мне надо было показать и потренировать на выступления своих студийцев! (Кстати Геннадию Кузнецову в этом году 89 лет, и в журнале «Наш современник» 12/17 ему в подарок должны быть опубликованы два его стихотворения)!

  В сердцах грублю Никоновой, ага, боитесь конкуренции. Отвечает, кто бы мычал, конкурент нашёлся!

  Все воспринимали Никонову как литератора облагодействованого книгами, медалями, премиями, почётом, а мне вот она открылась другой стороной, как наседка, пестующая свой выводок. Боря Рахманов тоже про нее говорил гадости, эта ничего для другого не сделает! Я возражал, а как же увоз моей рукописи в Кемерово?!

 

 

В конце 99-го Никонова как бы возродила литобъединение «Гренада».

Но Гренада была объединением полноправных литераторов, была лишь градация на мэтров и сантиметров, мэтры ездили за счёт комсомола на «Притомье в Кемерово, санти удостаивались всеобщим обсуждением текстов, иногда и вылазками на городские выступления. У Никоновой получилась студия с единственным руководителем и авторитарностью, как бы продолжением ее школьных студий уже на общегородском уровне!

И за эту работу она получала оклад методиста ДТС за два занятия в месяц, по тем временам, думаю, тысяч пять. И если перевести на почасовую оплату, то, боже мой, это самый оплачиваемый литератор на просторах кузбасской литературы, по доходам от литературы Никонова уступила только советскому Шолохову. Прошу меня в меркантильности не упрекать, это мой такой саркастический чёрный юмор!?

  Я предложил для обсуждения в новом образовании свои стихи, раздал рукописи оппонентам!

Но обсуждения не получилось, в старой «Гренаде», это было бы событием, стаял такой гвалт, половина- это поэт, другая половина – ничего здесь нет! Помню, после обсуждения стихов я два месяца ничего не писал, но потом графоманская зараза всё равно вылезла.

А тут одна студентка позавидовала находкам Озерова, другая ничего не могла сказать. Вы хоть мне на орфографические ошибки укажите, а то я человек абсолютно безграмотный! А вы что, Любовь Алексеевна, скажете?

  Любовь Алексеевна ответила, да это писал поэт, но надо продолжать работать! Господи, Слава Богу, что поэт, а не шушара-мушара какая-нибудь!

 

И в завершении этого эпизода фрагмент не о Никоновой, а о её стихах!

Как то в ДТС мы завели разговор с иным методистом и по совместительству техредактором нескольких номеров альманаха «Кузнецкая Крепость» с Галей Бондаренко - в миру под псевдонимом Юлиана Чайка! (Поди родственница генеральному прокурору?!)  У нас была традиция гренадёров конца восьмидесятых плакаться друг другу в жилетку, я откровенничал о последней страстной любви, как потом мне объяснил психиатр двенадцатой городской больницы, это мужской климакс, а она о семейных проблемах. Почему меня, члена Союза Писателей России, вещала она, не печатают «Огни Кузбасса»?

И я по своей глупости стал объяснять, почему! Почему Никонова – поэт, а иные нет! Открываю книжку Чайки на странице со стихотворением о маршрутке. (Вон ещё откуда меня стали доставать маршрутки!?) И беру томик стихов Никоновой с полки тут же стоящего книжного шкафа. Это всё происходит а кабинете союза писателей ДТС. И открываю книгу «Похожи встречи на подарки» на странице со стихотворением «Я удивляюсь комнатным цветам»!

Я удивляюсь комнатным цветам -

Не знать, как дождь стекает по листам,

не ведать солнца летнего прямого

и зимнего покрова снегового!

Не восставать из пепла и золы.

  Ни разу в жизни не принять пчелы, 

  Но в озарении догадки гениальной

  Цвести в горшке иль в кадке специальной.

   Меня раздражают иностранные слова, и слово специально  притянуто сюда для рифмы.

Но почему Никонова поэт, а Чайка не поэт?

Маршрутка летит из Ильинки, угадывается тройка гоголевская, даже скажу, замах на классическое обобщение, салон набит мёртвыми душами, а Чичиков в лице крикливой кондукторши обилечивает крепостных.

Кстати, нынешний редактор «Кузнецкой Крепости» на передачу этого эпизода из жизни Озерова сказал, что это лучшее произведение в книжках Чайки.

 Говорю Гале, строчки о своей неудавшейся жизни, бабьи сопли!

А где в тексте Никонова? Даже в зачине, начиная с я, текст о цветах и текст не ботанический, а художественный, и не понятно сразу о цветах ли… или о цивильных людях, посаженных в пайковые кадки!?

А твоё маршруточное о себе любимой!

Глупость из глупостей, сказать автору как его стих воспринимается со стороны!

С той поры я стал не вхож в ДТСовскою банду последователей Рахманова!

(О Рахманове как- нибудь отдельный разговор, оставил же след в Кузнецкой литературе) И в юбилейном номере «Гренады» нет подборки моих стихов, а как не мне в нём быть, я же был членом «Гренады» в трёх поколениях! Мелок и самолюбив пошёл ныне литератор, и это вам не глобальная царствующая Никонова! Галя, радуйся, что твои тексты сравниваю со стихами поэтессы, а не какой-нибудь Пупкиной!

(продолжение следует)