Сегодня — день рождения Юрия Михайловича Журавкова, заслуженного архитектора РСФСР, Почётного гражданина города Новокузнецка, ушедшего в этом году, но оставившего нам, новокузнечанам, значительное наследие.

При его непосредственном участии создавалась новая, левобережная часть главной улицы города — Кирова, постамент для танка Т-34 на площади Побед, бюст Юрия Гагарина в парке имени Ю.А. Гагарина, восстанавливалась Кузнецкая крепость и сад Металлургов.

И конечно, благодаря стараниям Юрия Михайловича Журавкова в Новокузнецке появился мемориальный комплекс — бульвар Героев с Венком славы и Вечным огнём.

За эту работу архитектор был удостоен серебряной медали имени М. Грекова.

К сожалению, осталась нереализованной идея создания памятника в честь Фёдора Михайловича Достоевского: Юрий Михайлович мечтал подарить этот проект горожанам.

Чтобы в исторической части Новокузнецка, рядом с Советской (бывшей Базарной) площадью появилась стилизованная часовня, в которой писатель венчался с Марией Дмитриевной Исаевой.

Это был бы не только памятник Достоевскому, но и символ исторического значения Кузнецка в его жизни и творчестве.

Проект так и остался мечтой.

И памятью о его авторе.

В январе 2025 года Юрий Михайлович Журавков пришёл в Гоголевку и принёс небольшую рукопись.

Попросил прочесть и помочь решить, нужно ли публиковать автобиографический рассказ, который написал.

Рассказ был по-особенному трогательным: в нём любимый всеми архитектор повествует о том, как в юности получил духовное напутствие, ставшее маяком при создании мемориала, увековечившего не только имена героев Великой Победы, но и самого Мастера.

Мы помогли напечатать рассказ с рукописного текста, отдали Юрию Михайловичу на редакцию. Планировали в сентябре — в день рождения Юрия Михайловича — порадовать его торжественным мероприятием в рамках 80-летия Великой Победы. Но не случилось...

Я позволила себе отредактировать рассказ самостоятельно, чтобы его могли прочесть все те, ради кого он жил и творил.

***

Раннее утро в деревне, если прислушаться, звучит как плавная симфония Чайковского.

Ещё до петухов за рекой слышится нечаянный стук подойников, затем, словно деревенская мелодия “дзынь-дзынь”, тонкая струйка молока падает в пустой подойник-ведро, слышится голос пастуха и щелканье кнута — больше для острастки.

Оживает всё. Утро в селе — это начало трудового дня. А дел у деревенских хоть отбавляй.

Утро выдалось какое-то сказочное. Лёгкий туман на Чулыме стелился низко над водой и поднимался вместе с восходом солнца, поднимался и сказочным образом исчезал. Начинался день. Собственно, обычный, как и остальные 364 дня в этом году.

Я, парнишка тихий и неразговорчивый, довольно послушный, лежал ещё в постели. Отвернув одеяло, одним глазом взглянул вокруг.

Вставать не хотелось. В избе было довольно прохладно.

Бабушка и деда (так звал я дедушку, Петра Фёдоровича) хлопотали уже по хозяйству. Деда убирал навоз, бабушка несла ведро надоенного молока и тут же звала меня пить тёплое молочко, приговаривая — "на здоровье". Пробив недельную корку льда в ведре, я опускал в холодную воду ладони, мыл лицо и был-таки готов к делу, заготовленному дедом.

Стояла ранняя весна, нужно было вскопать и удобрить огород. Вручную вскопать!

Иногда дед договаривался с конюхом из колхоза о вспахивании земли. Копать огород, который находился в низине метрах в двухстах от берега реки, было настоящей мукой.

Солнышко пригревало, было тепло, белые облака на голубом небе, проснувшийся после зимней спячки сосновый бор с подлеском, зелёная травка — всё манило на реку, на природу, в лес. А деда, вооружившись широкой лопатой, звал меня на земные подвиги: вспахивать землю, дабы прожить следующую зиму.

Сажали обычно картошку, частично сохранившуюся, вдобавок где-то купленную или обменянную на что-то. Особую посадочную картошку под названием “Рябиновая”.

Мне вручали посильную для слабеньких ручек лопату. Но вставал я вровень с дедом.

А так хотелось убежать искупаться, побегать по берегу, гоняя бабочек, или наблюдать, как в реке щука ныряет, гоняется за мелкой рыбёшкой, врассыпную разбегающейся от ловкой рыбины. Иногда щука так увлекалась погоней, что выпрыгивала на берег и, полежав на песочке, вновь изворачивалась калачиком и ныряла в реку.

Деревня, приютившаяся по обе стороны Чулыма, тянулась вдоль реки с высоким берегом, с правой стороны располагалась улица с деревянными домами и огородами, уходящими в сторону Саянских гор с крепкими хребтами и тайгой, называемой “Арга”. Почему так называли, никто не знал. Это была тайга сибирская, дикая и манящая своей загадочной красотой, с зарослями вековых сосен и кедрача, с небольшими ручьями, с омутами, где всегда водился хариус. Река где-то за лесом делала огромную петлю в 10 километров и возвращалась обратно в деревню. Славилась деревня одним крупным предприятием — спиртзаводом, гремевшим продукцией на всю страну.

С какого боку этот завод оказался там, да ещё и на правом берегу, непонятно, за ним была только тайга. Тем более что Мариинский спиртовый завод работал и располагался на основной железной дороге всего в двухстах километрах от нашего.

Левый берег реки представлял равнинную часть, затапливаемую по весне, а улицы располагались как бы на возвышенном месте, дальше был чудесный сосновый бор. Селение располагалось в 6 километрах от железнодорожной станции.

На Западе уже шла война, картонные круглые радиоустройства доносили до нас тревожные вести о том, что советские войска оставили Киев, Иваново и приближались к Москве. Узнавали селяне по радио и о героях, проявивших себя в боях, о лётчиках, сбивавших фашистские самолёты, о танковых атаках. В целом деревенька по-прежнему жила тихой жизнью, и только из разговоров стариков пацаны узнавали о событиях на войне.

Молодых бойцов, которые должны пополнить ряды солдат, старались научить ходить строем, разбирать и собирать винтовки и автоматы. После поражения немцев под Москвой стали поговаривать, что наши погнали фрицев, они убегают. Но всё было не так просто. Предстояла борьба за Сталинград, и все понимали, что очень важно отстоять этот город, нельзя открывать путь на юг к нефти Азербайджана.

Жизнь вдалеке от военных событий становилась всё сложнее.

Стало плохо с продовольствием, мукой, картошкой. Налоги установили на всё: шкуры домашних животных, молоко, мясо, яйца. Появились люди с винтовками и уполномоченные, которые описывали и изымали домашнюю утварь и животных, если налог не уплачен. А налог был только натуральный.

Начальная школа располагалась на левом берегу деревни в деревянном большом здании. Там же располагались и контора колхоза, и небольшая пекарня. Из общего коридора можно было попасть в школьные классы, располагавшиеся по левую сторону.

Помещений для классов было два. Первое, в котором учились малыши первые два года, было проходным, а второе, небольшое, было со своей печкой. Парты и лавки были дощатые и даже не крашеные, окна на половину были застеклены, вместо стекол была забита фанера.

В первом, проходном классе обучались сразу два класса, детей было немного, самый большой класс насчитывал 12 учеников. Учебников было мало, их передавали ученикам на неделю каждому. Учительница жила на правом берегу и на пароме каждое утро переправлялась на занятия.

Хорошо запомнился один эпизод из жизни в деревне. Учителю понадобилось сделать отчёт об учениках: когда и где кто родился, кто родители и т.п. И вот пришла очередь Васи Порошкова. Учился он слабо, занятия были ему в тягость. Васька был потомственным пастухом и жил своей трудной, невесёлой жизнью. Когда учительница стала опрашивать, когда кто родился, и очередь дошла до Васьки, вопрос застопорился. Как ни пыталась она добиться сведений о его рождении, не получалось.

Позвали маму Васькину. Одинокая, совсем безграмотная женщина на вопрос, сколько же лет Васе, отвечала:

— Да бог его знает. Вот белила к Пасхе хату, упала — вот тебе и Васька!

— А год какой?

— Говорю же: на Пасху белила, а зачали Ваську ещё до войны.

Пробегая по улице мимо небольшой избушки — совсем небольшой и невысокой, с маленькими окнами, смотрящими на палисадник, где всегда стояла небольшая скамейка и остатки круглых брёвен, — я всегда замечал старика, покуривающего самосад. Дед был невысокого роста, с небольшой бородой и с усами. Борода и волосы на голове были спутаны очень живописно вечным пребыванием на дворе в любую погоду. В избу он заходил только поесть и поздно вечером, когда укладывался спать. Керосиновая лампа немного светила в окошко, и свет не гас до утра.

— Постой-ка, ты чей будешь-то? Не признал, деда Петра внук, что ли? Вырос-то как! Учишься, что ли?

— Да, деда, уже в четвёртый класс перешёл.

— Растут-то как, сорванцы! Учись, учись, а то, вишь, я и трёх классов не проходил. Так, научился немного писать да считать. Всё время в колхозе работал: сначала погонялом, потом разрешили воду возить на лошади. Запрягать научился, да только подпругу никак натянуть не умел — силёнок не хватало. А кто грамотный, — ууу.

Вон, Василий Макарыч семь классов имеет, вот и поставили его председателем. Подучился немного, руководить стал — хозяин: народ собрать могёт, с мужиками ладит, с бабами-доярками поди-ка совладай, и то подход находит. Одним словом — грамотный. А ты пошто давеча с дедом огород копать перестал. Деду-то тяжело. Подика, соток десять вручную пахать на лошадёнке, ясно дело, мигом, да платить надо, или, как договоришься с конюхом, всем в раз надобно. Земля поспела. Картошку-то на посадку сберегли али очистки опять садить будете?

Дед мой, Пётр Федорович, начал брать меня на покос, находившийся в восемнадцати километрах от деревни. Шли пешком, и дед, пытаясь отвлечь отрока от длительного изнурительного пути, рассказывал о своих приключениях в жизни, о той поре, пока не попал в Сибирь. Как ходили батрачить по стране, доходя до Ливадии, где устроился садовником в усадьбе царя Николая Второго. Как разговаривал с ними шурин князя (простой был мужик). Про советскую власть, которая с трудом устанавливалась в Сибири — на севере Красноярского края. О том, как попал под раздачу Колчака за агитацию за советскую власть и был приговорён к расстрелу, но отделался двадцатью нагайками по спине. А вот шурина князева расстреляли, в братской могиле покоится…

Рассуждения деда иногда носили очень уж серьёзный характер, с критикой власти. Потому он просил никому ничего не рассказывать.
Особенно интересно было слушать его пересказ “Тараса Бульбы” Н.В. Гоголя. То место, где Тарас не пожелал оставить шляхтичам даже курительную трубку и был схвачен и сожжён на костре, как предал его сын, перейдя к польскому войску.

Один случай особенно мне помнится.

Как-то весной в период ледохода, куда дед обычно водил меня отыскивать застрявшие брёвна, унесённые вместе с водой, лёд остановился, так как вниз по течению была отмель и вода не так сильно подпирала берега.

Высмотрев бревно, считай, ничьё, он облюбовал его, решил достать из затиснутых льдов. Пытался вырубить лёд вокруг бревна, но, надо же быть тому, топор соскользнул и ушёл под воду. Топор и коса у деда были священные, из редкой стали, и служили ему уже десятки лет.
Погоревав немного, дед принял решение достать топор из-подо льда. Разгрёб небольшую полынью, решил опуститься под лёд и достать топор.

Сняв телогрейку и шапку, обвязав себя верёвкой, начал погружаться в ледяную воду. Глубина в этом месте была небольшая — метра два с половиной, может, три. Другой конец верёвки дал мне в руки, говоря при этом: “Смотри, если лёд пойдёт, зашевелится, тяни верёвку или дёргай”.

Отыскав топор, оттолкнувшись ото дна, дед вынырнул из-под льдины и благополучно вылез из воды.

Быстренько мы помчались домой. Дед попросил бабушку сразу натопить баню и попариться. Это он любил. Когда баня натопится и можно заходить мыться и париться, знал только дед: “Гарь уйдёт, тогда и пойдём”. Меня брал в роли “заложника”: если дед угорал, я должен был открыть дверь бани и помочь ему выбраться на воздух. Парился дед неистово, казалось, что мы в какой-то жаровне. Мне было не до мытья: прильнув к дверной щели, я жадно глотал воздух, молил Бога о скором “жарении” деда.

Окатившись холодной водой, дед обычно надевал нательную льняную рубашку и кальсоны, шёл домой вместе со мной. Бабушка готовила чай, настоянный на травах, а сама отправлялась вторым этапом мыть свои русые волосы в тазике со щёлоком (отстоянной золой или настоем крапивы). Волосы становились шелковистые, хорошо расчёсывались и пахли луковой свежестью.

А на лавочке сидел наш добрый сосед, покуривая табак.

Пацаны иногда толпились около него: пахло дымом и какой-то взрослостью с рассказами о жизни при царе Николае. О том, как хороша была жизнь после царя, а тут надо же: война — будь она неладна. И так-то жили небогато.

Иногда дед Тимоша вспоминал Колчака, гражданскую войну. Сравнивал: лютует немец, глядь, какую армию собрал. Да и наши не промах — всё равно победа будет за нами. “Не взять нас голыми руками, даже с тихими тапками”.

Старик кряхтел, откашливался и продолжал свои рассказы и воспоминания. Иногда тихонько запевал: “Ой, мороз, мороз, не морозь меня”.

В городе было несколько грузовых полуторок с дощатыми бортами, на которых возили и грузы, и людей, если кому надо на далёкое расстояние.

Правда, в городишке этом уже были школы: одна семилетка — каменная и десятилетка — деревянная. До школы надо было добираться в любую погоду пешком километра три. Обедов там, конечно, не было, поесть ходили домой, а потом возвращались в школу на разные кружки: танцевальный, игре на мандолине, гитаре, драмкружок, автомехаников, столярный и другие.

Учителя, уже прошедшие войну, вернувшись в родной город, были с нами с утра и до глубокого вечера. Занимались терпеливо, доброжелательно — хотели дать детям то, чего им когда-то не хватало. Сейчас я понимаю, что и грамотёшки у них было немного, но то, что знали, доносили до нас просто неистово.
Физик вскакивал на табуретку, вращал руками, делал круги — показывал, как движутся атомы. Прокручивал рукояткой какое-то колесо моторчиком, и, к нашему изумлению, загоралась электрическая лампа.

Директор школы, высокий, статный, подтянутый, выстраивал нас в холле, который был залом для физкультуры и актовым залом, когда это было необходимо, осматривал руки, уши, чистоту ботинок. Терпеть не мог немытую обувь и заправленные в носки штанины. Но и позволял нам многое. Мне, например, доверили в 7-м классе фотографировать.

После пятидесятых годов в школу чаще стали приходить молодые учителя.

Родные, конечно. Одеты были уже по-городскому. Вели себя строго, не бегали с нами, не кричали, не прыгали через костёр на берегу. Улыбались даже, следуя строгому педагогическому правилу. Одна из молоденьких учительниц только что прибыла в школу, она преподавала химию. В школе химия была как-то не в почёте, наверное, потому что раньше некому было вести этот предмет. Молоденькая девушка сразу обратила на себя внимание своей неудержимой энергией: живая, жизнерадостная, она увлекала нас своими таинственными опытами на уроках. Особенно нам нравились её эксперименты с небольшими “взрывами” над потолком.

Она была принципиальной. Наверное, на педсоветах ей доставалось, но мы об этом не знали.

Она-то и обратила внимание на нас, несносных: ненавязчиво начинала разговоры о наших интересах, увлечениях, уделяла внимание начитанности, пробуждала интерес к искусству, технике, творчеству.

Оторванному с детства от большого и шумного общества, мне трудно было встать в ряд своих сверстников, я постоянно стеснялся, словно боясь чего-то плохого. Тяжело сходился со сверстниками. Больше хотелось слушать увлекательные рассказы стариков, вечерние песни соседок на фоне деревенской тишины, наблюдать смену времени года, пробуждение леса и реки.

Немного рисовал, тоже по книгам по искусству. Особенно нравились работы Серова, Леонардо да Винчи, Рафаэля, пытался копировать найденные картины по открыткам, как тогда было модно: “Рожь” Шишкина, “Заросший пруд” Поленова, “Иван Царевич и Серый Волк” Васнецова. Занимался тем, что было по душе, а главное — никого не переубеждал, никому ничего не доказывал.

Репродуктор — чёрная тарелка — стал для меня окном в мир художественного слова. Песни русских композиторов, арии из оперетт, а потом уже популярные арии из опер.

Мечта стать кинооператором и снимать художественные фильмы отпала первой: поступить во ВГИК в Москве… Так до неё надо ещё и доехать. И вот отец неожиданно сказал, что есть такой институт, который учит быть архитектором.

Интересно. А что это такое — “архитектор”? Что делает архитектор?

Я не знал толком, кажется, это связано с рисованием домов. Почитав немного об этой профессии, заинтересовался и подал заявление в Новосибирский инженерно-строительный институт на архитектурный. Прошёл испытание, конкурс, зачислили, приезжаю домой, а там — повесточка из военкомата: “Ждём, дорогой юноша”.

Неужели так и не буду уже архитектором…

Но архитектором я стал. И уже повзрослев, как-то вновь приехал домой. Тот же дед сидел на лавке, уже совсем дряхлый, весь “белый”.

— Постой-ка, постой-ка. Юрка, ты, что ли?

— Я, дед Тимофей.

— Ну-ка, ну-ка, иди сюда и расскажи-ка деду, что и как. На кого обучают-то?

— На архитектора.

— Вон куда дело пошло. А делать-то что будешь? Работать в городах, строить большие и высокие дома из кирпичей? Что ли, земли мало в России. Зачем это? А жить-то там как? Топить-то как? А если по нужде надобно, терпеть, что ли? Непонятно. А воды не натаскаешь вёдрами-то.

— Сейчас, деда, новая жизнь, и дома тоже новые и всё там есть. А если что надо, пошёл в магазин и купил, на газу или на печке приготовил поесть. И ванная и туалет — всё в доме.

— Как же и туалет? Какая такая ванная? Как на скотном дворе. Чудно всё это. А ты что делать будешь? Строителем? Каменный дом и без тебя знают как строить, не один год они учились этому. Отец к сыну секреты передавал, потому и стоят церкви веками. А ты чему их научишь?

— Чертить буду — план рисовать, фасады. И всё, что надо человеку в городе.

— А ежели ошибёшься, не дай бог… и учёба коту под хвост.

— Да нет, пока под опытными опекунами работать буду, а уж после и мне дозволят.

— Ну смотри, дела серьёзные. Главное, чтобы человеку жить хорошо было да детей растить. Дай бог, чтобы войны больше не было. А то война… бабёнок одиноких сколько и детки…

Попыхивая самосадом из козьей ножки, он продолжал развивать свои мысли, хорошо понимая, что наступает другой век и в прошлое молодым уже не вернуться.

— Вона у Клавки двое сорванцов без отца растут. В сорок первом забрали летом, а в январе следующего года похоронка пришла. Ревела на всю деревню, как могли успокаивали. Да и у тебя дядька вона как ушёл тоже в сорок первом, а следом бумага из военкомата пришла: “Так, мол, и так… Ваш сын, Михаил Петрович, пропал без вести”. Как так пропал, ежели из Новосибирска эшелон отправили на Москву. То ли немец разбомбил эшелон, что от многих и следов не осталось, как так-то пропал человек. Сколько народу погубила война — будь она проклята!

Ты вона что, Юрка, станешь архитектором, сделай памятник, чтоб могли люди наши прийти и пожалеть, вспомнить, помянуть бойцов наших, которые остались лежать там — далеко от родных мест. Глядишь, и на чужбине кто-то позаботится о могилах ребят наших. Ты эту просьбу исполни, не один я прошу тебя. Чтобы на видном месте, чтоб солдат наших, чтоб всех героев помнили… Чтоб люди приходили и жалились об ушедших рано… ради их ребятишек, бабёнок, ради родного края.

— Сделаю, — пообещал я, ещё не зная, удастся ли осуществить мечту деда Тимы.

Предстояло много пережить, узнавать, изучать лучше, что было создано на тему войны и героизма. И вот в стране начали создавать памятники уже не на месте боёв и захоронений. Менялись деревянные конусные надгробия, в некоторых местах из кирпича, бетона, с табличкой тех или иных событий и именами погибших, которых могли отыскать по документам или наградам.

В городах и на месте боёв уже в государственном масштабе создавались грандиозные памятники из железобетона и гранита.

* * *

На обширных полях под Москвой уже ставили огромной высоты фигуры военных.

Но художественная ценность ещё была не на высоте. Со временем зодчие и скульпторы стали лучше понимать историю, запечатлённую в камне, стали создавать памятники, более изящные и в то же время масштабные, изображая героику событий, в честь которых создавались. И форма, и композиция, и масштаб поставленных уже по воле Божьей памятников стали иными.

Памятник от слова “память”. Бог дал?

Да, может, и не Бог вовсе, а вселенский разум, отвечающий перед будущими поколениями. Кто знает?

Путь к осуществлению мечты дедушки Тимофея для меня оказался долгим и не таким уж простым. Но мечта деда таки осуществилась.