Для искусства всегда время

Когда я прихожу в мастерскую к Ротко, порой мне кажется, что использую служебное положение в личных целях. Вроде и материал пришла сделать, а никакого напряжения не испытываешь - одно только отдохновение души. Это при том, что Николай с ходу начинает ругать действительность, да и на этот раз сразу обсуждать начали финансовый кризис. Не для интервью, конечно, а просто потому, что у всех болит. В такие лихие времена в нашей стране все вдруг становятся экономическими аналитиками...

- Холсты - проблема, подрамники - проблема. А вообще-то не время для искусства, - делает вывод художник.

- У нас в России все время не время, - отвечаю ему и радуюсь случайному каламбуру.

Как и все, довольно близко знающие Ротко люди, я не зову его по отчеству и даже не зову Николаем, только Коля. Так принято в художественной среде. Хотя Николай Алексеевич Ротко человек именитый и заслуженно заслуженный художник, и членкор Российской академии художеств, да и не мальчик давно, чтобы запросто звать. Но так, повторяю, в этой среде принято.

Каждое лето Николай и его жена Ольга, автор роскошных подносов, а познакомившись с Ротко, она занялась и акварелью, уезжают в деревню Усть-Талу. Это за Османом. Там у них два небольших домика: в одном живут, другой приспособили под мастерскую. В город возвращаются осенью. И что любопытно, овощей выращивают мало и соленья-варенья не заготавливают - далеко везти, тем более что своей машины нет, а холстов привозят всех размеров - от небольших этюдов до внушительных картин. Потому и приходить к художнику осенью особенно интересно. В комнате несколько довольно-таки больших новых холстов. На одном подсолнухи - всегда выигрышный материал. Они цветут словно специально для живописцев. У нас в России он называется ласково - “подсолнух”, то есть выросший под солнышком, а на английском звучит как “солнечный цветок” - Sunflower. Все, кто видел на выставках работы Ротко, поражаются внутренней мощи его живописи. Одна моя знакомая до сих пор восхищается его цветами, виденными лет пятнадцать назад. Это особенность Николая - весь свой темперамент, весь жар души вкладывать в холст, независимо от того, реалистическая это картинка или беспредметная живопись. “Подсолнухи” у него замечательные. Два натюрморта с калиной. Ягода светится изнутри. Он не выписывает ни листочки, ни веточки, все так размашисто и обобщенно, словно на пути к абстракции. Глаз выхватывает прислоненный к стене пейзаж. Николай ставит его передо мной. Загляденье! Называется “Сенокосная пора”. Столько здесь эмоций, переданных красками! Может, и нельзя в точности повторить красоту и величие природы. Но написать эту природу так, что ты ахнешь от изумления и восторга, - можно. Такие чувства вызывают произведения Ротко.

И все-таки у меня возникает вопрос: не надоедает ли один и тот же ландшафт? Из лета в лето они живут в одной и той же деревне. Все кусты и деревья, все извивы речки изучены.

- Почему одно и то же? Там на пять градусов повернешься - и другой пейзаж, - объясняет мне Ольга. Она тоже сделала немало этюдов. Ольга талантливо сочетает в себе несколько ипостасей. Она и варит-стряпает, и за компьютером сидит, причем не только мужу помогает, но и правлению Союза художников, членом которого Николай является, и успевает творчеством заниматься, и всю деловую переписку ведет. На мольберте на белом загрунтованном холсте углем нарисованы какие-то незаконченные фигурки.

- Что это? - спрашиваю Николая.

- Я еще думаю. Я сейчас холстов наготовлю. И так хочется, и по-другому, - объясняет он. Я понимаю, что он начинает с этих, еще даже ему не ясных закорючек, а мысль придет следом и оформится в законченное произведение. Работы у Ротко хоть и философские, но он не головной художник. Он не будет лежать на диване в ожидании идеи, он идет к холсту. Пока его натягивает, пока грунтует, пока начинает что-то чертить углем, и мысль, как озарение, приходит к нему. Может, не совсем так, а может, и совсем не так. Но этот его ответ “Я еще думаю” и несколько начерченных фигурок в левом верхнем углу холста дают повод порассуждать именно так.

- Хочу тебе сказать по поводу одного и того же пейзажа, - продолжал Николай. - Один японец всю свою жизнь изучал камыши. Японцы, они ведь созерцатели. Так вот он мог передать образ камыша одним росчерком.

Да и действительно, существуют разные измерения. Есть ширина, а есть глубина. Можно мотаться с этюдником или фотоаппаратом по всему миру, а можно в одном и том же месте находить все новое и новое.

Слушать Ротко - занятие увлекательное. Он великолепно знает историю искусства, к каждому большому мастеру имеет свое отношение, нередко не совпадающее с общепринятой точкой зрения. Говорим с ним и о современных течениях, например, о перформансах и инсталляциях, способных, по заявлениям некоторых искусствоведов и художников, заменить станковое искусство.

Николай Ротко - приверженец станкового искусства. Для него рисунок, колорит, композиция - необходимые составляющие произведения.

- Инсталляция, перформанс могут быть упражнением к работе. Американцы уже отказались от них, а у нас еще не наелись. В 70-е годы мы, группа новокузнецких художников, занимались у Роземблюма на Синеже. Новокузнецким художникам нужно было заняться проектированием въезда в город, оформлением Запсиба. В общем, дизайном. Прежде чем приступать к проекту, мы выполняли упражнения на цвет, форму. А сейчас подобные упражнения некоторые художники выдают за произведение искусства.

За разговором незаметно подступил вечер. Осенью быстро темнеет. И я прощаюсь с Николаем и Ольгой, чтобы прийти сюда еще не раз.

Татьяна Тюрина

"Кузнецкий рабочий"