“Но друга нет уже в живых. Оборвалась его дорога...”

В пятницу хоронили детского поэта Эдуарда Гольцмана. Хоронили немногие - кто знал, до кого дозвонились. Прощались по-сиротски на углу дома на Циолковского, где он жил, выбрав маломальски ровную площадку на закатанном в лед снегу.

За месяц до этого он зашел в редакцию, оставив в подарок книгу, на которой ниже имени и фамилии крупно набрано: “Избранное”. А внизу - “Стихи для детей”. Замечу, что каждую свою книжку он обхаживал, вынашивал, пестовал, рукодельничая над ее макетом. Вот и книжка “Избранного”, подаренная нам, представляет собой шедевр презабавного рукоделия. Кроме вклеенных на свободные места стихов, очевидно, не вошедших в свод избранных, здесь есть обложка сборника стихов, вышедшего в 1985 году в московском издательстве “Детская литература”, поверх которой размашисто написано: “Дорогому Эдуарду Гольцману - сердечно! Андрей Дементьев”, записочка от Любови Никоновой: “Любимому детскому поэту Эдуарду Даниловичу Гольцману с благодарностью за добрые стихи из страны детства. Радуйте нас и впредь этими чудесными весточками... С признательностью - Л. Никонова”, и так далее, в том числе партитура песни Михаила Маслова “Мы долго шли...”, написанной на тревожные стихи Эдуарда Гольцмана, которые он посвятил поэту-фронтовику Константину Ваншенкину:

Мы долго шли. Мы шли без слов.

Мы были сильные ребята.

А за спиной у вещмешков

Мерцали тускло автоматы.

Нас ждали десять человек.

Должны мы к ним прийти с подмогой.

Была метель - и снег, и снег,

И не видать в снегу дороги...

Мы упирались в бурелом,

И я сказал в досаде: “Будет!

Давай, братишка, отдохнем.

Ведь мы с тобой живые люди!”

А он сжал губы и притих.

Потом ответил мне угрюмо:

“Ты не подумал о других,

А о себе уже подумал...”

И вновь мы шли. Упрямо шли.

Сквозь снег и ледяные глыбы.

И мы дошли. На край земли

Мы с ним вот так идти могли бы.

Но друга нет уже в живых.

Оборвалась его дорога...

“А ты подумал о других?” -

Я слышу голос издалека.

И есть еще одно стихотворение друга Эдуарда Гольцмана поэта-блокадника, петербуржца Василия Шумилина; стихотворение невероятное по своей биографической откровенности - речь, разумеется, идет о биографии Эдуарда Даниловича:

Варшавская площадь

Уходит жизнь, а годы, как страницы

Толстенной книги, шумно шелестят.

И этот день тебе все время снится,

А ведь давно минуло шестьдесят!

Тот юбилей ты в Петербурге встретил.

Сидим вдвоем в Измайловском саду.

Ты говоришь спокойно, взгляд твой светел,

А я, дружище, места не найду.

Тридцать девятый год свой след кровавый

Впечатал под фашистским сапогом.

...Толпа людей на площади Варшавы, -

Не митинг и не шествие - ЗАГОН!

О, Господи! Такое только вспомнишь -

И полонит, опутывая, тьма:

Вмиг обратится знойный полдень в полночь.

Великий Бог, не дай сойти с ума!

Что может быть страшней земного ада?

Вся площадь в оцеплении штыков.

Прикладами людей, как будто стадо,

Пригнали - деток, женщин, стариков.

Мужчин - в концлагерь, прочих иудеев

На площадь, чтоб расстреливать в упор...

(Представить страшно. Сердце холодеет.

А ты ведешь неспешно разговор.)

Под посвист пуль вот-вот случится драма.

А дальше смоет дождь кровавый след.

С братишками тебя прикрыла мама

Периною. Тебе всего шесть лет!

Фашисты держат площадь

под прицелом.

Куда ни глянь - стволы со всех сторон.

На площади толпа... Нет, город целый!

Ни криков, ни рыданий - только стон!

По сердцу - дрожь. Как выстоял ты, Эдик?

Но продолжаешь дальше свой рассказ:

- Мотоциклетный треск - депеша едет.

Как вовремя доставлен был приказ:

“Казнь отложить!”

И дальше - в путь-дорогу,

То пешими, то вновь в товарняке.

...Вся площадь устремила взоры к Богу -

Все те, чья жизнь была на волоске.

Наверное, в этом ответ на мой незаданный ему вопрос: “Почему он стал детским поэтом?”, он, лишенный детства и словно наверстывавший потерянное. Он был очень добрым человеком, хотя жизнь его вовсе не располагала к доброте.

В нем жил ребенок. Не случайно же коллеги-литераторы прозвали его в своем кругу Карлсоном, добрым Карлсоном.

Другу Эдику по прозвищу Карлсон

Наивно-мило малышей любя,

ты подарил им сотни добрых строчек...

Пускай всегда удача ждёт тебя

и пусть всегда - ! - работает моторчик!

Владимир Матвеев

Однажды он поймал меня на улице за пуговицу и продекламировал с умилительно серьезным лицом:

“Дима в детский садик ходит...

Так и молодость проходит”.

Может, и не Дима, а Вася, Коля, Петя. Это не важно. Как и то, что двустишие - простое и глубокое одновременно - совсем не детское стихотворение, но так парадоксально умеют думать только дети. И конечно, Эдуард Гольцман, писавший о детях и для детей.

Некогда Геннадий Костачаков выдал такую категоричную эпиграмму: “Нет города-сада без Гольцмана Эдуарда”. Город-сад, так любимый им, вроде остался. Но так грустно на сердце.

Коллектив редакции газеты “Кузнецкий рабочий” выражает соболезнование Анне Михайловне Коростышевской, жене и другу поэта, всем тем, кто знал и любил Эдуарда Гольцмана, его творчество.