Шоу маст гоу он...

Телевидение помогает в безысходности. Но требует взамен стать участником шоу.

В проституции все по чесноку: ты ей деньги, она тебе — секс.

Ты получаешь то, чего не хватает тебе, она получает то, чего не хватает ей. И едва ли у вас дойдет дело до разговоров, какого лешего она этим занимается, какого черта ты бегаешь от жены… Или просто бегаешь… А если и заходит, то начинаются проблемы: возникает ощущение, что воспользовался безвыходностью. Слабостью. Незащищенностью. Если это, конечно, действительно безвыходность, слабость и незащищенность. На телевидении все ровно так же. Оно помогает в безысходности — чаще всего деньгами, возможностью до кого-то достучаться, но требует взамен стать участником шоу. И совершенно не важно, что выставляется напоказ, на публику — пенис, семейные разборки, парень с ампутированной ногой, девушка-колясочница — абсолютно не важно. Каждый получает свое: больной подросток оплату лечения и квалифицированных хирургов, девушка-колясочница — "Евровидение", дерущиеся супруги — свой ДНК, психолога или просто гонорар на выпивку. На этом телевидение стояло, стоит и стоять будет. Ни к счастью, ни к сожалению. Констатация факта. Сколько раз и я пытался ловить героев на эти уловки: выражал сочувствие, покупал конфеты, детские коляски, обещал дозвониться, достучаться и что-то решить. Другая история — Петра Прохазска, чешка. Всю вторую Чечню отработала в самом пекле. Улыбчивая такая, веселая, азартная… И вот однажды она ехала в колонне, и впереди, прямо в кадре, БМП подрывается на фугасе. На ее глазах из покореженной машины выносят тела двух солдатиков. Вместо ног — ошметки. Они прямо там и умерли — в кадре. И когда Петра позвонила в Прагу, ей сказали: вау, Петра, это же супер! Молодец, что сняла!.. И вот именно в этот момент она поняла: нужно бросать профессию. Она тебя уничтожает как человека. Никто не спросил, пострадала ли она, насколько было больно тем мальчикам в кадре — ничего такого… Это был суперрепортаж. Последний в ее карьере. Все эти отмазки: что работали раньше — они бы все равно погибли, так хорошо, что это произошло на моих глазах — уже не имели значения. Или вот еще: нам же надо открыть глаза обществу.. Перед смертью этих пацанов все было пошлостью и цинизмом…

Таковы законы телевидения. Нельзя думать об этом. Или надо уходить. Ты не сможешь делать шоу…

С нами, в общем-то, все понятно. А что со зрителем? Мы ему можем купить билет на оперу. Можем в кино. А можем купить билет в Колизей на гладиаторские бои. Или в первый ряд на публичную казнь. Можем приоткрыть занавеску и позволить услышать скандал у соседей. Можем дать стакан, чтобы лучше слышать за стенкой, как соседи занимаются сексом. Или убийством друг друга. Мы можем открыть глазок, когда те будут бегать друг за другом с кухонными ножами. И при этом он будет чувствовать себя в безопасности. Телевидение — это то же производство, где мало еще продукт произвести. Его нужно еще и продать зрителю — чтобы его посмотрели. И если вы выпускаете жигули-копейку, и она уходит в лет, как только попытаетесь докинуть дополнительный "обвес" — стеклоподъемники, гидроусилитель — ее тут же перестанут покупать. Запрос другой. На дешевую и простую. Выпуск современной модели чреват огромными затратами и неочевидной выгодой. Так и телевидение: если у зрителя запрос на "копейку", бесполезно соблазнять мерседесом. Не поймет даже, что это такое. Так что, увы, пенисы и кухонные ножи — наше все…