Без долгосрочной перспективы

За несколько лет внедрения в российские школы ЕГЭ стал головной болью для всех участников учебного процесса.

Учителя перестраивают программу, родители тратят деньги на подготовку, а дети хранят в голове тысячу фактов, чтобы извлечь их на свет при первой необходимости. С другой стороны, выросло уже целое поколение, воспринимающее такой тип экзамена как данность. Да и многие педагоги «вошли в колею» и нашли плюсы там, где раньше видели одни минусы. Что принесут эти перемены в будущем? Оценить ситуацию мы попросили известного психолога, доктора психологических наук, профессора СПбГУ Раду Грановскую.

— Ни для кого не секрет, что во многих школах учебный процесс превратился из обучения в натаскивание на тесты. Ребятам стало неинтересно учиться, а учителям — учить. Став репетитором, учитель потерял возможность развернуть свой талант. Кроме того, сама идея задавать разным людям одни и те же вопросы, с точки зрения любого профессионального психолога, — абсурдна.

Сейчас я работаю с материалом о дистанционном образовании — это очень динамично развивающаяся область. Дистанционная программа рассчитана на усредненного человека: без пола, без возраста, без темперамента, без личных качеств. Но разные люди очень по-разному воспринимают эту программу. Для холерика все это — медленно и нудно, он бросает, не доделав. Для флегматика — слишком быстро, он не делает ошибок, но успевает дойти лишь до середины. Сангвиник все время спрашивает, «что он будет с этого иметь», если все-таки дойдет до конца. А меланхолик так пугается, что бросает, не начиная. То же самое можно сказать о сдаче ЕГЭ. Надо приспосабливать программу к учащемуся: вводить коэффициенты, принимать во внимание психологические особенности. Ничего этого система ЕГЭ реализовать не в состоянии. Она подразумевает, что все экзамены сдаются только письменно. Следовательно, не нужно учить школьников разговаривать — и скоро школьники разучатся разговаривать. Один из моих учеников живет в США, где система, аналогичная ЕГЭ, существует уже десятилетия (тесты SAT и ACT стали широко применяться в США с 1920‑х годов. — Прим. ред.). Так вот, его знакомый получил премию от университета — «за умение общаться». Когда его спросили, где он так хорошо научился говорить, он ответил: «Понимаете, в нашей семье сохранилась традиция после ужина обсуждать, что у кого было днем, а не расходиться по своим комнатам и смотреть каждый в свой монитор». (Семья у него из бывших европейцев.) Умение говорить — очень серьезная штука.

Как может быть экзамен по русскому языку или литературе в виде теста? Может ли подготовка к части «C» ЕГЭ, где нужно написать короткий ответ на вопрос, научить ребенка говорить? Так недолго вообще потерять язык. И без того он засорен сейчас блатной феней. А ведь язык определяет мышление. Смотрите, немцы говорят: «что заслужил — то и получил», а мы: «старался-старался, но не судьба». В результате — они выигрывают в планировании среднесрочной перспективы, а мы хорошо планируем поведение при авариях и стрессах. Это происходит потому, что мы все время ориентируемся на худший вариант.

— ЕГЭ приучает ребенка концентрироваться на деталях. Видеть целое ребенок уже не может. Как проходит обучение в обычной, непривилегированной школе в США? Например, тема «Титаник»: водоизмещение, курс, сколько было людей, когда подошли спасатели… всего 25 вопросов. Нет континуума, в котором гибель судна — лишь звено в исторической цепочке. Всё о «Титанике» и ничего — вообще ничего — об окрестностях. Эти проблемы американского образования вобрал в себя и ЕГЭ. Разрушается внимание — базовый психологический навык при обучении. Оно становится коротким, дробным и не дает возможности охватить умом сложные задачи. «Все должно быть проще, понятнее» — но не все может стать проще. Таким образом, трудные задачи отвергаются. Я читала исследование американских преподавателей, где говорится, что школьники и студенты не берут в руки книги толще 300 страниц. Рекомендовать им книгу бессмысленно — можно рекомендовать либо главу, либо от страницы такой-то до страницы такой-то, иначе они вообще не приступают к этой работе.

— Такое утверждение делается на основе того, что тесты проверяются при помощи компьютера. Но при чем здесь объективность? Неужели компьютер знает учеников лучше, чем учитель, который занимался с ними несколько лет? Неужели мы перестали доверять человеку? А как быть с правополушарными детьми? Их приблизительно 10%! Таким — творческим — детям вообще сложно проходить тесты.

Десять лет я занималась поддержанием творческого потенциала фирмы, реализующей собранные со всего мира творческие проекты. Могу сказать по своему опыту — без правополушарных людей сверхсложные творческие задачи просто не решить. Вот приходит ко мне начальник и говорит про одного такого правополушарного: «Я его уволю, потому что он опаздывает на полтора часа на работу». Я спрашиваю работника: «Вася, ты на другой электричке теперь ездишь?» — «Нет, на той же самой» — «А в чем дело?» — «Но мне же надо когда-нибудь подумать! Я приезжаю и хожу вокруг фирмы» — «А внутри?» — «Ну что, увидят, что я ничего не делаю, — дадут дополнительную работу. А мне надо в это время — подумать!» Это совсем другие люди, и их нужно уважать. Ведь логика говорит, как правильно пройти пошагово от точки А до точки Б, но она не говорит, где точка Б находится. Правополушарные эту цель видят. Да, может, они по дороге сделают много ошибок, но они точку Б видят. А левополушарные — нет. И что, мы правополушарных детей будем оценивать по тому, как они пользуются логикой?

— Совсем плохо. В советское время, когда никто еще и не думал о ЕГЭ, мне тайно из-за границы прислали книгу с примерами тестов. Я собрала своих учеников, и мы стали проходить эти тесты. Прошли только сангвиники, потому что они работают в экстремальных ситуациях лучше, чем в спокойных. Они хорошо мобилизуются. И что? Кто сказал, что сангвиники самые лучшие? Они хорошие организаторы, лидеры — всё это так. Но когда надо строить долгосрочную перспективу, нужен флегматик. А когда надо пробивать стенку прямо сейчас — нужен холерик. А чтобы увидеть, куда двигаться, — меланхолик. Он со своей чувствительностью первым ловит ветер в паруса — это оборотная сторона его страхов, тревог. Поэтому в серьезном коллективе должны быть все. Сначала приглашают меланхолика. Его надо погладить по голове, потому что он очень тревожный. И сказать: «Нам надо решить эту задачу. Как ты думаешь, куда двигаться?» — «Ну, я не знаю, но вот мне кажется, туда». Тогда приглашают флегматика и говорят ему: «Один чудак сказал, что с этой задачей — туда. Как думаешь?» — «Ой, нет, я так сразу не знаю, вот через недельку…» Хорошо, через недельку. «Ну вот, есть разные подходы. Но в некотором смысле этот — более перспективен». Тогда приглашают холерика. Говорят: «Вот направление, надо проложить туда дорогу. Срочно займись». А потом приглашают сангвиника: «Организуй бригаду, построй план и руководи». Получается, ЕГЭ ставит в неудобную ситуацию троих из четверых.

А раньше учитель, который принимал экзамен, знал такого, условно говоря, Васю, как облупленного. Он знал, что этому Васе надо дать подумать спокойно, сажал его — и тот думал. Знал, что Петю, наоборот, надо принять первым, или к концу он так перепугается, что уже рта открыть не сможет. То есть подход-то был индивидуальным, потому что учителя понимали, с кем имеют дело. А теперь — как в армии, всех в одну линейку.

— Будем иметь массу сангвиников. Думаю, это очень нехорошо — потому что мы теряем долгосрочную перспективу, для построения которой сангвиники не подходят.